Миусское кладбище

Миусское кладбище заложили в 1771 году во время эпидемии чумы, охватившей Москву, — за тогдашним Камер-Коллежским валом, как и Ваганьковское с Даниловским кладбищами, заложенные в том же году. Первоначально оно называлось Дмитровским; нынешнее имя закрепилось лишь к середине девятнадцатого века по соседней местности Миусы. Среди всех московских «чумных» некрополей 1771 года это самый маленький и хуже всех сохранившийся.

Хоронить сюда умерших от чумы власти предписывали в первую очередь, чтобы сдержать распространение болезни в черте города. Позже, когда эпидемия отступила, кладбище стало обычным приходским местом упокоения для церковных служителей и их семей, купцов, ремесленников и мещан из соседних Марьиной Рощи и Бутырок.

Если сравнить судьбу Миусского кладбища с другими некрополями той же чумной волны — Ваганьковским, ставшим одним из самых известных литературных кладбищ страны, или Даниловским, куда сегодня едут тысячи паломников к бывшей могиле Матроны Московской, — становится видно, насколько по-разному сложились судьбы кладбищ, заложенных в один и тот же страшный год по одному и тому же указу: одни превратились в места массового паломничества и туристического интереса, а это осталось скромным районным некрополем, известным лишь немногим специалистам и местным жителям.

Камер-Коллежский вал, за которым закладывали чумные кладбища 1771 года, был таможенной и полицейской границей Москвы вплоть до середины девятнадцатого века: земля за его пределами считалась уже не городской, что и делало её пригодной для массовых захоронений, недопустимых внутри тогдашней черты.

Хоронить умерших от чумы за городской чертой предписывал ещё указ Екатерины II от марта 1771 года — тот же документ, что положил начало сразу нескольким московским кладбищам, заложенным практически одновременно на разных окраинах тогдашнего города.

Местность Миусы, давшая кладбищу нынешнее имя, была известна в Москве задолго до появления некрополя — здесь ещё в петровские времена размещался склад корабельного леса, откуда, по одной из версий, и произошло само название, связанное со словом «миуса», обозначавшим определённый сорт брёвен.

Первые десятилетия могилы располагались вокруг небольшой деревянной церкви. В 1823 году на средства купца Ивана Кожевникова на кладбище возвели каменный храм Веры, Надежды, Любови и матери их Софии — он остаётся архитектурной и духовной доминантой некрополя по сей день, действуя без перерыва почти два столетия.

Площадь кладбища составляет около шести гектаров — заметно меньше, чем у большинства других московских некрополей той же чумной волны. За свою историю Миусское неоднократно оказывалось под угрозой полной ликвидации, но каждый раз сохранялось и остаётся действующим кладбищем до сих пор.

Купец Иван Кожевников, оплативший строительство каменного храма в 1823 году, следовал распространённой для того времени практике: состоятельные горожане нередко жертвовали крупные суммы на возведение приходских церквей при кладбищах, где были похоронены их собственные родственники, стремясь увековечить память семьи вместе с благим делом.

Название храма — в честь Веры, Надежды, Любови и их матери Софии — было распространённым выбором для приходских церквей девятнадцатого века: эти святые считались покровительницами семьи и материнства, что делало посвящение особенно уместным для кладбищенского храма, где прихожане поминали ушедших родных.

Небольшая площадь Миусского кладбища — около шести гектаров — сказывается на плотности захоронений: участки здесь расположены значительно теснее, чем на более просторных некрополях того же города, и свободного места для новых самостоятельных погребений не осталось уже давно.

Угрозы сноса, нависавшие над Миусским кладбищем на протяжении советских десятилетий, были типичны для многих небольших московских некрополей того периода: город расширялся, и малые кладбища нередко воспринимались властями как временное препятствие для новой застройки, а не как объект охраны.

Небольшой размер территории парадоксальным образом сделал Миусское кладбище более уязвимым для градостроительных планов советского времени, чем крупные некрополи: меньшую площадь проще было представить как временное препятствие, подлежащее переносу или сокращению ради новых городских нужд.

Если представить себе всю цепочку событий разом — указ Екатерины II 1771 года о выносе чумных захоронений за городскую черту, закладку кладбища под скромным именем Дмитровское, десятилетия обычных приходских похорон купцов и ремесленников из Марьиной Рощи и Бутырок, постройку каменного храма на средства купца Кожевникова в 1823 году, переименование в Миусское к середине девятнадцатого столетия, регулярные советские угрозы сноса и, наконец, похороны здесь одного из главных новаторов мирового документального кино в двадцатом веке, — становится ясно, что маленький некрополь вместил в себя куда более насыщенную историю, чем можно судить по его скромным шести гектарам.

Есть здесь и настоящая старина. Единственное дореволюционное захоронение, дошедшее до наших дней, — могила Михаила Каченовского, историка и литературного критика пушкинской эпохи, редактора журнала «Вестник Европы». Памятник в виде чёрной колонны стоит слева от главной аллеи, ведущей от ворот кладбища со стороны Сущёвского Вала к храму.

Большинство остальных старых надгробий не пережило советские десятилетия — типичная судьба для небольших московских кладбищ, не получивших статуса охраняемого исторического некрополя вроде Новодевичьего или Ваганьковского.

Михаил Каченовский занимал в начале девятнадцатого века видное место в московской интеллектуальной жизни: как редактор влиятельного журнала он формировал литературные вкусы своей эпохи и участвовал в острых полемиках с современниками, включая молодого Александра Пушкина.

Полемика Каченовского с молодыми литераторами пушкинского круга вошла в историю русской журналистики как один из ранних примеров острой критической дискуссии на страницах периодической печати — жанра, который тогда только формировался в России.

Кладбище расположено в районе Марьина Роща по адресу улица Сущёвский Вал, владение 19. Ближайшая станция метро — «Савёловская». Проще всего добраться на автомобиле по Третьему транспортному кольцу: не доезжая до Савёловской эстакады, свернуть на Савёловский проезд или улицу Двинцев, а через двести метров будет въезд к воротам некрополя.

Парковка есть. Небольшая, у самого входа. Кладбище остаётся действующим — здесь по-прежнему возможны родственные подзахоронения в уже существующие могилы.

Проезд к кладбищу через плотную городскую застройку Марьиной Рощи и Третьего транспортного кольца заметно контрастирует с тишиной самой территории — переход от шумной городской магистрали к спокойному некрополю занимает буквально несколько минут пешком от ворот.

Координаты кладбища легко находятся в любом навигаторе по запросу «Миусское кладбище Москва», что заметно упрощает поездку тем, кто впервые направляется сюда на личном автомобиле без предварительного знания района.

• 1771 — основание кладбища под названием Дмитровское во время эпидемии чумы.
• 1823 — на средства купца Ивана Кожевникова возведён каменный храм.
• середина XIX века — закрепление названия «Миусское» по соседней местности.
• XX век — неоднократные угрозы ликвидации кладбища.

Есть здесь и всемирно известное имя. Дзига Вертов, кинорежиссёр и один из основоположников советского документального кино, чьи монтажные приёмы повлияли на мировой кинематограф двадцатого века. Здесь же похоронен скрипач и гитарист Камилл Фраучи, один из выдающихся советских преподавателей музыки, и учёный Наум Фонарёв, работавший над созданием новейших систем железнодорожной автоматики и телемеханики.

На кладбище есть и менее известные, но по-своему примечательные могилы — здесь похоронены артисты цирка Вероника Берина, её муж Юрий Шубин и Татьяна Кох, чьи имена сегодня помнят в первую очередь исследователи истории советского циркового искусства.

Кинематографический метод Дзиги Вертова, известный как «киноглаз», предполагал документальную фиксацию реальности без постановочных сцен и профессиональных актёров — подход, значительно опередивший своё время и повлиявший на документалистов по всему миру десятилетия спустя.

Судьбы артистов цирка Вероники Бериной и Юрия Шубина, похороненных рядом друг с другом, остаются малоизученными даже специалистами по истории советского циркового искусства: подобные могилы редко попадают в поле зрения биографов, интересующихся в первую очередь звёздами первой величины.

Наум Фонарёв посвятил научную карьеру развитию железнодорожной автоматики в советский период, когда отрасль переживала масштабную модернизацию, — работа, оставшаяся малоизвестной широкой публике, но значимая для специалистов транспортной техники.

Камилл Фраучи преподавал игру на гитаре и скрипке нескольким поколениям советских музыкантов, и часть его учеников впоследствии сами стали известными исполнителями и педагогами — обычная для музыкальной педагогики цепочка передачи мастерства от учителя к ученику через десятилетия.